ТОП авторов и книг ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ
– Я хочу, чтобы ты никуда не бежал.
Даниэль захохотал, заржал, как счастливый жеребец, откинул назад прядь волос, падавшую на глаза, и заказал бренди, чтобы отметить это ее требование. Сегодня утром, когда он проснулся, разве не она сбежала из дома, разве не она пошла искать себе приключений в Красный Крест, разве не она поперлась со своей идеально чистой п…ой в это место, полное заразы? – спросил он.
– Ты пьян, – сказала Эмилия раздраженно. Ее лицо пылало.
– Мы все пьяны. Вся эта заваруха – не что иное, как опьянение. Властью, кровью. Старомодным альтруизмом. В лучшем случае алкоголем. Но мы всегда пьяны. Ты, например: зачем ты ищешь смерти среди умирающих? Зачем тебе нужно совать руки в рот больным чумой?
– Откуда ты знаешь, что я это делала?
– Потому что я ухожу, но я всегда с тобой. Я все о тебе знаю. От того, что скрывается у тебя между ног, до того, как глупо ты занимаешься филантропией.
Эмилия встала со своего стула, подошла к нему, провела рукой по его волосам и поцеловала его в губы с привкусом бренди, выпитого им за весь вечер.
Игнасио Карденаль, не шелохнувшись, наслаждался этим зрелищем. Если они устраивали этот спектакль в его присутствии, без всякого стыда, почему он должен скрывать свой восторг? То, как эта пара перешла от ссоры к поцелую, показалось ему достойным восхищения.
– Вы стоите один другого, – сказал он, смеясь.
– Ты сам это сказал, м…к! – ответил Даниэль, отрываясь от губ, которые он сосал, как карамельки.
Всю следующую неделю они втроем ходили в театр, где пела одна куплетистка, в оперетту, где мелкие печали позволяли людям без стыда оплакивать свое большое горе, и в цирк, который напоминал Эмилии о том тяжелом вечере в ее отрочестве, когда она узнала, что Даниэль в тюрьме.
Представление было точно таким же: два клоуна, неизменная наездница, укротитель чахлых тигров, три ссорящихся карлика, изнуренный акробат, пять балерин неопределенного возраста. Друзья радовались этому зрелищу, словно никогда не видели раньше, словно цирковой спектакль был абсолютным близнецом бреда, в котором они жили. Когда, покачавшись немного на качелях, гимнастка прыгнула вниз, в открывающуюся перед ней бездну, Эмилия нашла ухо Даниэля и прошептала: «Из всех опасностей, которым я подвергала свою жизнь ради Вас, сеньор, единственное, что бы я не стала делать, – это не подвергать свою жизнь таким вот опасностям».
Не только они жили как на иголках, весь город, казалось, находился в полете с одних качелей на другие. Звуки боя на окраинах были слышны так, будто бои шли уже в городе. Каждый вечер его жители кутили, будто солдаты в увольнении. Каждый день был как последний, каждый день приносил потери, менялись заведенные привычки. И даже солнце светило по-другому.
Даниэль начинал работать рано утром. Он писал хронику и статьи для нескольких иностранных газет. Весь день он проводил среди революционеров то одного, то другого лагеря. С одними он встречался в их штабе и на общих собраниях, с другими – тайком, по ночам, у них дома или у тех, кто их укрывал с риском для жизни. Он познакомился и с теми и с другими, когда они воевали в одной армии, чтобы убрать с поста президента того, кто убил Мадеро. Он не участвовал в спорах и конфликтах, разделивших их позже. Поэтому он считал, что каждая сторона была отчасти права, и не отдавал ни одному лагерю эксклюзивных прав на свою совесть.
– Ты гонишься за химерами, – сказал ему Карденаль с испанской категоричностью. – Все кончится тем, что обе стороны объявят тебя предателем.
– Сколько я его знаю, он всегда гонится за химерами, – сказала Эмилия.
– Не говори так, словно ты стоишь обеими ногами на земле, – ответил Даниэль. – Каждое утро ты погружаешься в ад. Есть ли на свете большая химера, чем ежедневные местного значения бои со смертью?
Эмилия Саури предложила свои услуги Красному Кресту. Ее предложение встретили как глоток воды в пустыне. Брали всех, кто предлагал свои услуги. Никто не спросил, есть ли у нее диплом. Каждый день был как экзамен, и, чтобы сдать его, достаточно было обладать необходимым запасом мужества. С восьми утра и до шести вечера Эмилия была на ногах, находя решения для сотни вопросов. Больных было больше, чем коек, в воздухе стоял едкий запах гниения, а стоны раздавались один за другим. Но, как правильно говорил Даниэль, эта музыка придавала ей новые силы. Чтобы жить, ей недостаточно было одной любви к нему.
Когда ночью разговор касался этих тем, между ними разверзалась пропасть, через которую они сразу перекидывали мост. Остальное время они жили наверху блаженства. По крайней мере, именно это писала Эмилия своим родителям, и это подсказывало ей ее подсознание, когда было время к нему прислушаться. Потому что времени как раз и не хватало. Когда она выходила из госпиталя, Даниэль тащил ее в городской водоворот, страстно желая нарушить свое затворничество и поговорить с любым интересным человеком. Врачи и политики, послы и певцы, художники и тореро, все, кто представлял интерес в этом городе, все дружили с ними, хотя по-настоящему близкими друзьями стали только Рефухио с его предсказаниями и Карденаль, настаивающий на том, что разум – это главный и единственный метод анализа.
В начале июля армия Каррансы вошла в столицу, сломив сопротивление конвенционистов. В столице снова сменилось правительство, руководители и деньги. Даниэль был уверен как никогда, что сможет убедить одних в необходимости заключения пакта с другими. Он нанес визит генералу, командующему войсками каррансистов, и пил и говорил с ним всю ночь. Рефухио высказал мнение, что он зря рискует, прося снисхождения для побежденных, которые пока еще таковыми не являются.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100
Даниэль захохотал, заржал, как счастливый жеребец, откинул назад прядь волос, падавшую на глаза, и заказал бренди, чтобы отметить это ее требование. Сегодня утром, когда он проснулся, разве не она сбежала из дома, разве не она пошла искать себе приключений в Красный Крест, разве не она поперлась со своей идеально чистой п…ой в это место, полное заразы? – спросил он.
– Ты пьян, – сказала Эмилия раздраженно. Ее лицо пылало.
– Мы все пьяны. Вся эта заваруха – не что иное, как опьянение. Властью, кровью. Старомодным альтруизмом. В лучшем случае алкоголем. Но мы всегда пьяны. Ты, например: зачем ты ищешь смерти среди умирающих? Зачем тебе нужно совать руки в рот больным чумой?
– Откуда ты знаешь, что я это делала?
– Потому что я ухожу, но я всегда с тобой. Я все о тебе знаю. От того, что скрывается у тебя между ног, до того, как глупо ты занимаешься филантропией.
Эмилия встала со своего стула, подошла к нему, провела рукой по его волосам и поцеловала его в губы с привкусом бренди, выпитого им за весь вечер.
Игнасио Карденаль, не шелохнувшись, наслаждался этим зрелищем. Если они устраивали этот спектакль в его присутствии, без всякого стыда, почему он должен скрывать свой восторг? То, как эта пара перешла от ссоры к поцелую, показалось ему достойным восхищения.
– Вы стоите один другого, – сказал он, смеясь.
– Ты сам это сказал, м…к! – ответил Даниэль, отрываясь от губ, которые он сосал, как карамельки.
Всю следующую неделю они втроем ходили в театр, где пела одна куплетистка, в оперетту, где мелкие печали позволяли людям без стыда оплакивать свое большое горе, и в цирк, который напоминал Эмилии о том тяжелом вечере в ее отрочестве, когда она узнала, что Даниэль в тюрьме.
Представление было точно таким же: два клоуна, неизменная наездница, укротитель чахлых тигров, три ссорящихся карлика, изнуренный акробат, пять балерин неопределенного возраста. Друзья радовались этому зрелищу, словно никогда не видели раньше, словно цирковой спектакль был абсолютным близнецом бреда, в котором они жили. Когда, покачавшись немного на качелях, гимнастка прыгнула вниз, в открывающуюся перед ней бездну, Эмилия нашла ухо Даниэля и прошептала: «Из всех опасностей, которым я подвергала свою жизнь ради Вас, сеньор, единственное, что бы я не стала делать, – это не подвергать свою жизнь таким вот опасностям».
Не только они жили как на иголках, весь город, казалось, находился в полете с одних качелей на другие. Звуки боя на окраинах были слышны так, будто бои шли уже в городе. Каждый вечер его жители кутили, будто солдаты в увольнении. Каждый день был как последний, каждый день приносил потери, менялись заведенные привычки. И даже солнце светило по-другому.
Даниэль начинал работать рано утром. Он писал хронику и статьи для нескольких иностранных газет. Весь день он проводил среди революционеров то одного, то другого лагеря. С одними он встречался в их штабе и на общих собраниях, с другими – тайком, по ночам, у них дома или у тех, кто их укрывал с риском для жизни. Он познакомился и с теми и с другими, когда они воевали в одной армии, чтобы убрать с поста президента того, кто убил Мадеро. Он не участвовал в спорах и конфликтах, разделивших их позже. Поэтому он считал, что каждая сторона была отчасти права, и не отдавал ни одному лагерю эксклюзивных прав на свою совесть.
– Ты гонишься за химерами, – сказал ему Карденаль с испанской категоричностью. – Все кончится тем, что обе стороны объявят тебя предателем.
– Сколько я его знаю, он всегда гонится за химерами, – сказала Эмилия.
– Не говори так, словно ты стоишь обеими ногами на земле, – ответил Даниэль. – Каждое утро ты погружаешься в ад. Есть ли на свете большая химера, чем ежедневные местного значения бои со смертью?
Эмилия Саури предложила свои услуги Красному Кресту. Ее предложение встретили как глоток воды в пустыне. Брали всех, кто предлагал свои услуги. Никто не спросил, есть ли у нее диплом. Каждый день был как экзамен, и, чтобы сдать его, достаточно было обладать необходимым запасом мужества. С восьми утра и до шести вечера Эмилия была на ногах, находя решения для сотни вопросов. Больных было больше, чем коек, в воздухе стоял едкий запах гниения, а стоны раздавались один за другим. Но, как правильно говорил Даниэль, эта музыка придавала ей новые силы. Чтобы жить, ей недостаточно было одной любви к нему.
Когда ночью разговор касался этих тем, между ними разверзалась пропасть, через которую они сразу перекидывали мост. Остальное время они жили наверху блаженства. По крайней мере, именно это писала Эмилия своим родителям, и это подсказывало ей ее подсознание, когда было время к нему прислушаться. Потому что времени как раз и не хватало. Когда она выходила из госпиталя, Даниэль тащил ее в городской водоворот, страстно желая нарушить свое затворничество и поговорить с любым интересным человеком. Врачи и политики, послы и певцы, художники и тореро, все, кто представлял интерес в этом городе, все дружили с ними, хотя по-настоящему близкими друзьями стали только Рефухио с его предсказаниями и Карденаль, настаивающий на том, что разум – это главный и единственный метод анализа.
В начале июля армия Каррансы вошла в столицу, сломив сопротивление конвенционистов. В столице снова сменилось правительство, руководители и деньги. Даниэль был уверен как никогда, что сможет убедить одних в необходимости заключения пакта с другими. Он нанес визит генералу, командующему войсками каррансистов, и пил и говорил с ним всю ночь. Рефухио высказал мнение, что он зря рискует, прося снисхождения для побежденных, которые пока еще таковыми не являются.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100