ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Шкуру с них долой!
– Бей до смерти!
– Бей, черт возьми!
Кто-то останавливается с поднятым кулаком:
– Нет, бить не станем! Живьем закопаем!
Все смотрят на говорящего, и, хотя кулаки машинально опускаются на солдат, удары становятся слабее.
– Заколоть их! Проклятье предкам этих собачьих выродков! Зарезать… сварить… съесть… Заколоть сволочей!
Предложение старого Хая подливает масла в огонь.
– Черт возьми, еда будет!
– Мясо!
– Мясо…
Но радости в восклицании людей нет, в них слышится только ненависть.
Раненный в ногу прижимается щекой к земле. Подбородок его дрожит, желтые зубы оскалены. Песок набился ему в рот и обжигает, словно только что поджаренные бобы.
– Меня первым зарежьте, земляки, – слабым голосом стонет он.
– Почему тебя первым? – приближается к нему искаженное злобой лицо.
Мускулы на лице раненого дрогнули:
– Пусть уж скорее смерть…
– Назло не заколем, сначала помучиться заставим!
– Все будете мучиться! Все! Проклятые… давно ли вы…
– У них, наверно, припрятано награбленное серебро.
– Обыскать!
Однако у пленников ничего нет; только в кармане опухшего солдата две кости.
– В чулках ищите! В чулках!
Люди знают, что при отступлении эти негодяи прячут награбленные ассигнации в чулки.
У пленников чулки точно присохли к ногам: приходится сдирать их вместе с кожей.
– Ну что, нашли? – сквозь зубы спрашивает опухший.
Дети швыряют в солдат комьями земли.
– Провалиться вам, сопляки!
Глядя, как солдаты пытаются увернуться от ударов, дети смеются. Но смех у них совсем не детский; они с таким ожесточением швыряют в солдат землей, что очень скоро она забивает пленникам уши, нос, рот…
– Раньше, гады, грозными были! Теперь…
– Глядите, как бы не сбежали!
– Не сбегут!
– Будьте прокляты! Нагулялись, хватит!
– Пусть и бабы потерзают это чертово отродье!
– Верно! Тащите их, пусть бабы тоже отведут душу!
– Тащите!
– Пошли, ребята!
Солдат подхватывают как придется и тащат к перекрестку. Волочащаяся по песку нога раненого оставляет за собой глубокую борозду, как соха.
Раненый почти без чувств; рот и глаза его полузакрыты, он даже не упирается. У другого солдата па опухшем лице страдальческое выражение. Кто станет радоваться, отправляясь на смерть!
Как же так? Даже глотка воды эти солдаты во рту не имели, корочки не пробовали – и умереть? Немало горя хлебнули они за эти дни! Из-под вражеского огня бежали, шли по бесконечной дороге голодными, страдая от жажды, под палящим солнцем, – и все это для того, чтобы остаться в живых. А теперь?
Конец!
Они и раньше знали, что крестьяне ненавидят их и при случае сумеют рассчитаться. Но тут они растерялись, – они даже не представляли, что так велика эта ненависть; они забыли, сколько горя принесли людям своим приходом. Однако и они хлебнули горя. Они часто голодали, месяцами не видели жен. Торчали на передовой, шли в атаку, рисковали быть убитыми, лезли на штыки. А тех, кто не мог вынести мучений и пытался увильнуть, хватали, и стреляли в них, словно в мишень. Ведь и у них, солдат, есть матери, отцы, жены, дети. Почему же крестьяне ненавидят их?
Солдат с опухшим лицом смотрит на раненого товарища, потом переводит взгляд на тощего. Избитое лицо тощего в подтеках фиолетово-синего цвета. Кровь со скул стекает по подбородку. Глаза в ужасе расширены. Что с ним? Даже на линии огня он никогда не испытывал страха. Но ведь там, на передовой, у них было оружие.
– Эх! Жалко, нет пулемета!
Была бы эта игрушка, крестьяне и шевельнуться бы не осмелились! Головы, черти, опустили бы, все поднесли бы солдатам: еду, питье, женщин… Будь они прокляты!
Теперь конец! Попались!
Над землей стелется дым. Солдат волочат по земле. С их тел содрана кожа. Кровь просачивается сквозь серые форменные брюки.
– Живьем закопать! – взвизгивает какая-то старуха сквозь слезы.
– Сколько бед натворили! – вторит другая женщина. – Сколько зла, сколько зла!..
Женщины вспоминают своих мужей, детей. Они готовы вцепиться в горло этим мерзавцам, искусать их, обглодать кости! Но – странное дело! – как только мужчины бросают солдат к ногам женщин, те даже не поворачиваются к ним, а лишь плачут еще сильней.
– Закопать живьем!
Три пленника глядят па опаленную землю. Сейчас их зароют в ней, иссохшей, обжигающей, отправят к предкам, не дав и глотка воды.
– Воды, – молит тощий, облизывая потные, горько-соленые губы, – глоток воды… Потом убивайте…
– Воды? – какой-то старик даже подскочил от бешенства. – Воды, сволочь? Ишь чего захотел! Воды!
– Кости тебе переломать, а не воды! Заколоть тебя!
– Проклятье твоим предкам!.. Доченька моя Да-ню… Она…
Старый Хай вплотную подбегает к солдатам, подняв сжатые, высохшие, как тростник, кулаки. Щеки опухшего становятся совсем синими, по лицу тощего земляным червем сползает струйка тягучей слюны.
Пленники пытаются сопротивляться, но их крепко держат.
– Нет среди солдат хороших людей! Кому-кому, а нам, женщинам, это хорошо известно! Солдатня! Все они…
Тощий пробует повернуться, чтобы взглянуть на говорящую, но голова не повинуется ему.
– Скорей прикончите меня, – молит раненый дрожащим голосом. – Земляки… земляки…
Но люди как будто не слышат его.
– Земляки… земляки… не тяните… скорей же…
– Видал, как заговорил! – брызжет слюной Хай.
Раненый с огромными усилиями приподнимает веки.
Кто произнес эти слова? Но все лица странно сливаются перед его глазами. Он молчит в нерешительности, снова приоткрывает глаза и, собрав последние силы, спрашивает:
– Какое сегодня число, земляки?… Скоро год… Передайте же моей матери, пусть не плачет… Не знает она сейчас… Пусть не беспокоится обо мне…
Его черные руки, вцепившись в землю, дрожат.
Эти сволочи тоже имеют матерей? Тоже мучений боятся?
– Скорее… скорее же… земляки. Всю жизнь я…
Еще один плевок попадает на его лицо.
– Всю жизнь? Ты только и знал, что воевал, убийца!.. Предков твоих проклинаю, гад! Нажиться хотел, вот зачем воевал!
Тощему наконец удается повернуть голову и увидеть старого Хая. Скулы у старика выпирают, как горб у верблюда. Под глазами темные круги. Лицо, изъеденное песком, кажется рябым. Песок везде – в ноздрях, в морщинах, в помутневших глазах – огонь. Дай ему волю, он проглотит всех троих. С чего он такой? С чего? Солдаты, что ли, нажились на нем?… Они тоже страдали, тоже терпели муки, тоже бродили в поисках еды и питья. Почему же эти люди хотят выместить на них свою злобу?
– Это мы-то хотели воевать, черт вас возьми! – Тощий не выдерживает и кричит осипшим голосом. – Много ли счастья мы нашли?
– Ха! Видал, какой порядочный выискался!
– Начальство велело: «Бей!» – мы и били. А что мы… что?
– Не верьте ему! – кричат женщины. – Сколько людей они поубивали! Солдатня! Нет среди них…
– Что мы понимали! Начальство требовало: «Убивай!» Мы… мы…
– Не верьте!
– Мы… мы…
Когда-то пленники тоже были простыми крестьянами и ненавидели солдатчину. Они тоже были людьми и так же бежали, не вытерпев голода. Может быть, сейчас их отцы и матери, утомленные, бредут, как и эта оборванная толпа, по такой же желтой земле и так же ненавидят их, солдат. И если встретят солдат на своем пути, так же, как и эти люди, схватят их, чтобы закопать живьем, заколоть, искромсать на куски, сварить. Они сами изгнали себя из своего мира, их отцы и матери не признают в них своих детей. Сестры, братья, жены – все отвернутся! Отряд их разбит и рассеян. Они втроем – одиноки в этом испепеляющем аду.
– Мы… мы… – Тощий вдруг начинает всхлипывать, как ребенок.
– Плачет! – Дети испуганно шарахаются в стороны. Как? Эти убийцы и грабители еще плачут!
Рослый рябоватый мужчина, уставившись на тощего, медленно разжимает руки. Пот с его лица каплями стекает на тело тощего.
Жаркий воздух сгущается и уплотняется. Солнце из красного становится коричневым. Горячий ветер носит и крутит песок. Трудно дышать.
– Разве кто с охотой идет воевать? – бормочет опухший. – Солдата тоже мать вскормила… Дома…
– Ты откуда?
– Из Лаоэрцзи.
– А ты?
– Из Чжоуцзядяня оба, – отвечает за них солдат с опухшим лицом.
– А раньше чем занимался?
– Землю пахал, – глухо говорит солдат, – всей семьей…
Молчание.
– Землю пахал, сукин сын! Зачем же занялся не своим делом? Кто велел тебе пойти в солдаты?
Солдат с опухшим лицом смотрит в глаза спрашивающему и осторожно вздыхает:
– С охотой никто не идет! Но разве откажешься, если жрать нечего!
Все молчат. Стоит такая тишина, что слышен шелест песка, срезаемого ветром. Горизонт мутнеет. Уже нельзя разобрать, где земля, где небо: все сожжено солнцем.
Женщины, мужчины, дети с изумлением смотрят на трех пленников. Они всегда думали, что эти солдатские выкормыши – существа из другого мира. Оказывается, и солдаты пахали землю…
«Землю пахали! – Эта мысль захватывает всех. – Как могут солдаты быть такими же людьми, как они?»
– Жрать нечего, так надо грабить и жечь? – раздаются голоса женщин.
– Кто знает, сколько зла на совести каждого из вас!
– Но они пахали землю, они были как мы…
Тишина. Солдат продолжает говорить.
Он рассказывает, как голодали они в эти дни и уже не думали, что выживут… Где ее взять, еду? В мире много зерна, да разве найдешь, чтоб без хозяина… Так, ни за что ни про что они должны были умереть с голоду. Оставалось одно! И в позапрошлом году они завербовались в солдаты. Они надеялись получить на войне повышение и когда-нибудь есть досыта. Начальство приказало им рубить врагов, но они не знали ни имени этих врагов, ни их фамилий. Их врагами были люди, которые ничем не отличались от них самих. Они не знали, зачем нужно идти на линию огня. Может быть, их начальники повздорили с другими большими начальниками? Простой народ ненавидел солдат, но солдаты могли жить с народом без злобы и вражды… В последнем бою их отряд потерпел поражение, и они втроем убежали. Они хотели жить! Но…
– Теперь все кончено… Закапывайте живьем, режьте, все равно!..
Солдат замолкает, рот его остается открытым.
1 2 3 4

загрузка...

ТОП авторов и книг     ИСКАТЬ КНИГУ В БИБЛИОТЕКЕ    

Рубрики

Рубрики